«Для нас цель — долларовая выручка, а не грант»: на что живет российский геймдев
На этой неделе одна из самых обсуждаемых новостей пришла из рынка геймдева — выход GTA 6 не прошел мимо даже далеких от этого мира людей. Игры разрабатывают и в России, правда, в несопоставимо меньших масштабах и со своими особенными трудностями. Ориентированные на зарубежный рынок, российские геймдизайнеры в 2022 году после разрыва прежних связей с крупными иностранными издателями оказались предоставлены сами себе: многие специалисты остались в стране, а вот деньги ушли и бизнес-модели пришлось менять.
Одновременно геймдевом заинтересовалось государство. Ключевым грантодателем стал «Институт развития интернета» (ИРИ) и начал активно выписывать чеки на проекты, которые должны были популяризовать российскую историю и технологии, вроде «Смуты», «Ломоносова vs Зомби» и даже симулятора БПЛА «СПЛИТ FPV: Гонки на дронах». В сумме на 2025-2027 годы предусмотрены довольно скромные 3,4 млрд рублей.
Другой подход предлагают в офисе на московском «Винзаводе», где, поближе к неконвенциональному искусству, обосновались бизнес-ассоциация Развития видеоигровой индустрии (РВИ) и поддерживаемый ею акселератор игр Indie GO. Хотя с ИРИ, как там говорят, у них хорошие отношения, в акселераторе считают, что деньги эффективнее выдавать играм с коммерческим, а не идеологическим потенциалом, и уже создали под это три инвестиционных фонда. В последний и самый крупный они собрали 3 млрд рублей и надеются добрать еще 2 млрд в ближайшие месяцы.
Мы спросили у управляющего директора фондов Владимира Вареника, спасут ли индустрию частные деньги и IPO и кому на «мертвом» венчурном рынке нужен российский геймдев, главными потребителями для которого и в 2026 году остаются американские игроки.

“Проблемы можно закрыть, привлекая опытных ребят из Кореи”
Нехватку финансирования часто называют главной проблемой российского геймдева. Вы с этим согласны и сколько денег, на ваш взгляд, сейчас не хватает?
Да, я с этим согласен, эта проблема всплыла после 2022 года. Ушли зарубежные издатели и фонды, которые активно инвестировали раньше в российские студии. Мы эту проблему как раз решаем — поступательно занимаемся созданием фондов.
Оценивать объем требуемых индустрии инвестиций достаточно сложно. Но мне кажется, что в течение трех лет можно эффективно проинвестировать около 10 млрд рублей в российский рынок. Дальше, возможно, пропорционально росту количества студий будут расти и инвестиции.
Есть же просто и ряд других проблем, которые, может быть, решить даже сложнее. Нехватка специалистов, нехватка какого-то опыта у разработчиков. Это же не решается чисто деньгами. Можно ли сказать, что сейчас мы проинвестируем эти 10 миллиардов и рынок — ракета?
Во-первых, рынок ракета и без 10 млрд. Рынок компьютерных игр растет независимо от внешних факторов. После COVID-бума темп нормализовался, но рост не остановился. Игры — это один из самых доступных видов развлечений: в кризисы люди отказываются от них в последнюю очередь, так же как во времена Великой депрессии продолжало расти кино. Steam в 2025 году показывает двузначный рост выручки год к году, инди-игры занимают уже более 25% платформы. Базово на 10% российский рынок растет ежегодно. Тогда как мировой рынок ежегодно прибавляет в среднем 5–7%. И мне кажется, видеоигровой рынок более стабильный, чем рынок искусственного интеллекта, если честно. Он существует дольше, и всегда показывал рост, то есть ракета в любом случае.
- Справочно: по данным московских властей, в 2025 году выручка российских геймдизайнеров выросла на 16%, до 207 млрд рублей. При этом среди лидеров рынка ситуация была разнородной: так, у разработчика «Мира танков», «Леста игры», несмотря на рост выручки на 9% сократилась прибыль. Аналитики «Сбера» ждут в будущем умеренных темпов роста емкости рынка, с нынешних 198 млрд рублей в среднем на 5% ежегодно.
Во-вторых, другие проблемы, безусловно, присутствуют. Но мы, например, выделяя российские деньги, стимулируем студии, которые уехали, возвращаться в Россию. И это правильный подход. При наличии средств у студий мы можем привлекать хороших, крутых специалистов.
Я знаю, что сейчас у АКИ [Агентство креативных индустрий при мэрии Москвы] в Кластере видеоигр и анимации пытаются собрать инвестиции и команду для совместного проекта с Минь Лё, создателем Counter-Strike. Переговоры об этом точно ведутся.
Один из наших инвесторов дружит с Джоном Кармаком [американский разработчик, создатель одних из первых шутеров от первого лица]. Кармак сейчас пенсионирует в Австралии, при наличии денег можно привлечь и Кармака.
У нас есть проблемы с senior-специалистами, но их можно закрыть, привлекая опытных ребят из Южной Кореи, Японии, других азиатских стран, некоторых стран Европы. Просто над этим надо работать и нужно под это выделять часть средств. Нам, по сути, нужна определенная группа специалистов, которые бы смогли поучить нас.
Либо свозить своих сотрудников за рубеж. Мы общались, когда как раз организовывали тур российских студий в Южную Корею, учиться у топовых резидентов корейского подразделения Blizzard, в том числе. Я думаю, что это хороший путь.
Но тот объем денег, которое мы здесь вкладываем в игры, сильно меньше, чем за рубежом. Если бы мы вкладывали аналогичный объем, и у нас не получалось, то я бы назвал другие проблемы. А те, кто потратил достаточно денег, как на разработку Atomic Heart, потом и выходят успешно.
А почему так? Это же, как я понимаю, все-таки не проблема недавних времен, которую можно было бы списать условно на ключевую ставку.
До 2022 года большую часть выручки самые крупные компании получали с аутсорсинга разработки для крупных зарубежных студий. Это формирует, с одной стороны, возможности, потому что там выручка от игры была кратно больше, чем сейчас в России. Но с другой стороны, это создавало очень простую проблему. Любого человека, который вырос до уровня сеньора, зарубежная студия может “захантить”, предложив большие деньги.
Когда в 2022 году большая часть компаний разорвали контракты с российским аутсорсингом, некоторые перевезли разработку в Казахстан и другие страны, но многие специалисты, у кого здесь семьи, дети, ипотеки и вообще нравится жить в России, не переехали. Тогда сформировался пласт людей, на которых сейчас и строится игровая индустрия. Раньше фокус был просто на том, что мы были аутсорсом для зарубежных студий. Сейчас есть возможность выпускать именно свои проекты более качественно.
“Внутренний рынок занимает 6% от выручки”
Рыночная конъюнктура у нас не очень подходит под рискованные инвестиции. Деньги сейчас дорогие, высокие процентные ставки, инвесторы стараются выбирать более консервативные инструменты. Какой экономический смысл на таком рынке заниматься венчурными инвестициями в разработчиков не самых больших игр?
Это хорошая диверсификация. У индустрии долларовая выручка и российские рублевые “косты” [расходы] – это всегда в портфеле очажок стабильности, который, на самом деле, мало какие инвестиции сейчас в России могут предложить. Редкие компании, в которые можно проинвестировать, могут предложить выручку в долларах, заработок с зарубежного рынка.
Нефтяные.
У нефтяных больше санкционных рисков, больше сложностей со, скажем так, правильным их учетом и оценкой, а тут чистый и прозрачный бизнес. Если мы посмотрим на биржу, то даже крупные IT-холдинги не застрахованы от падения в силу внешних факторов. У видеоигр нет физического присутствия, на которое можно влиять, поэтому они в этом плане более защищены.
Когда мы говорим о стабильном рынке, мы конкурируем с сегментом недвижимости, в России традиционно вкладывают в недвижимость. Но недвижимость в долларах упала за последнее время. Если мы возьмем, условно, 10 лет, то стоимость в долларах квадратного метра в Москве упала. Так что разместить небольшую часть средств в том секторе, который может генерировать зарубежную выручку, — это хороший кейс.
Тогда здесь встает вопрос о дистрибуции, потому что, если, как вы ранее сказали, это все уже не аутсорс, а свои собственные проекты, то как их доводят до игроков, тем более зарубежных?
Крупные студии имеют свои дружественные компании, конечно, не связанные с ними, в зарубежных юрисдикциях. Начиная с Кипра, заканчивая Пакистаном, Казахстаном, Киргизией, Арменией.
А внутренний рынок для геймдев-студий какую долю примерно занимает?
В играх наших фондов, которые вышли, к примеру, внутренний рынок занимает где-то 6% по выручке. И для ПК-игр это характерный показатель, за исключением тех проектов, которые жестко продвигаются внутри России, либо не имеют локализации на другом языке. Первое место среди тех, кто приносит выручку, занимают США с большим отрывом, второе место делит между собой Китай и европейские страны. Нас вполне устраивает забирать оттуда деньги и привозить их в Россию.
Но это создает очень большие санкционные риски, если 94% зависят от внешней конъюнктуры.
Надо понимать, что нет возможности проконтролировать выпуск большого количества игр. В свое время, в 2022 году, мы под эту историю попали. У нас была VR-студия, тогда она называлась Arcadia.
Когда журналисты попросили предоставить доказательства [что компания не работает в России], мы отвезли студию в Стамбул, сфотографировали всех сотрудников, а потом обратно вернули сюда. Потом уже мы разделили компанию.
Российский бизнес, Mensa, остался мне, а Arcadia была английской компанией, ее делал партнер, сейчас они ее дальше развивают. Но тогда же вообще было ничего не понятно.
Санкции, как правило, вводятся против каких-то политизированных фигур, либо крупных экономических блоков.
Когда ИРИ финансирует игры, подходящие под идеологические требования, кажется, что это уже политика.
Но у нас нет таких требований, мы в рамках фонда смотрим на экономический потенциальный успех проекта. Тут есть другая сторона: заявления по типу тех, которые делала Indika [глава компании выступил против военных действий в Украине в 2023 году], поддержка запрещенных в России концепций у нас в играх не приветствуются. Это вопрос просто нашего личного отношения, потому что мы живем в России.
Конечно, санкционные риски беспокоят всех, но мы, делая фонды с “Ростелекомом” и в целом выпуская игры последние пять лет, научились их нивелировать. Понятно, что на текущий момент мы не знаем, что будет дальше, и предсказать, как будут меняться санкционные ограничения, сложно. Но в целом игровая индустрия мало подвержена санкциям. Условно, на Steam [платформа дистрибуции игр для ПК] вы можете найти игры 1C Game Studios, которая контролируется компанией 1С, основатель которой находится под санкциями. Конкретно Valve [владелец Steam], как частная корпорация, не считает, что игры должны быть частью политики и позволяет выпускать игры независимо от наличия санкционных ограничений. Это может измениться, но это уже заложено в нашу карту рисков. Есть методы, как это минимизировать.
Но как вы отвечаете инвесторам на вопрос, что вы будете делать, если, например, у Valve изменится политика?
Венчурный инвестор вкладывается в риск-менеджмент. Мы выстраиваем чистую международную издательскую инфраструктуру: глобальные релизы контрактуются через зарубежных партнеров и независимые юридические контуры, что снимает вопросы прямого регуляторного давления. А с точки зрения каналов — диверсифицируем присутствие за пределы одной площадки, усиливая позиции в альтернативных регионах и сторах.
“Для нас цель — это долларовая выручка, а не грант”
Вы говорили, что в фонде собрали деньги от институциональных инвесторов. Это больше государственные или частные?
Это частные деньги.
Ну или компании с госучастием?
Надо сказать, что в России в целом компании с госучастием зачастую под санкциями, поэтому мы старались аккуратно подбирать инвесторов, так чтобы сам фонд не имел ярко выраженных санкционных рисков. Состав инвесторов мы не можем рассказать.
Но это в основном частные деньги?
Это несанкционные деньги. Я так отвечу.
У вас нет, по крайней мере, каких-то инвесторов, которые, как и ИРИ, были бы заинтересованы продвигать неэкономические требования к разработчикам?
Мы еще для первых двух фондов доказывали, что надо целиться в коммерцию и лучшее продвижение российской культуры, российской идеи – крутые игры. Мы продвигаем их, показываем, что здесь можно делать крутые игры, забираем долларовую выручку, приводим ее в Россию, делаем игры еще лучше. Концепция суперпростая, мы от нее не отходим.
При этом мы можем выступать в качестве софинансирования с ИРИ. У нас с ними хорошие отношения. Если ИРИ требуется софинансирование где-то 30%, то общий бюджет получается достаточным для производства качественного продукта. У нас с ними есть примеры по предыдущим фондам. Мы, конечно, будем смотреть в первую очередь на коммерческий потенциал продукта, ИРИ важны другие показатели. Но мы с ними находим точки пересечения, когда у проекта есть и высокий коммерческий потенциал, и идеологический.
Большая часть финансово успешных компаний имеют все-таки не грантовую поддержку, а долларовую выручку. И, наверное, для нас цель — это долларовая выручка.
И как вообще с выручкой, финансовыми результатами у компаний без грантов?
У тех, кто вышел на окупаемость, обычно очень хорошее соотношение долга к EBITDA [операционная прибыль, до вычета налогов, процентов и амортизации]. У “Леста Игры” [разработчик “Мир танков”, “Мир кораблей” и “Танки Blitz] 30-39%, по-моему, составляет прибыль от выручки. И в целом для игровых компаний это норма. Таких результатов сложно достичь в любой другой сфере.
А почему у них такие показатели? Они мало берут долгов или просто бизнес-модель такая маржинальная?
Себестоимость. Ты вкладываешь большое количество денег на первоначальном этапе в разработку продукта, и у тебя основные расходы – это зарплаты сотрудников. Но если продукт выстреливает, то у тебя нет каких-то крупных издержек типа переработка нефти или еще что-то. Дальше там все издержки в основном связаны с обслуживанием успешного проекта или еще и с разработкой следующего. Всегда очень небольшая часть расходов является постоянной [не зависящей от размеров производства — FM], большая часть переменная [зависящая от размеров производства — FM], которая просто масштабируется.
“Не говорим о конкуренции с GTA”
Вы уже понимаете, в какие конкретно компании, студии будет инвестировать ваш фонд?
Это порядка 25-30 компаний по России. Но поскольку фонд долгосрочный, есть возможность, что вложения в некоторые компании мы дорастим.
А можете какие-то имена назвать?
Если вы откроете СПАРК, вы все эти кампании увидите — кто по видеоигровой разработке имеет больше 1-2 млрд рублей выручки. Фонд собран, чтобы в первую очередь профинансировать компании, чьим акционерам может быть либо интересен выход на IPO, либо продажа стратегическому инвестору.
Это наш третий фонд, мы собираем его как раз как более крупную историю. Фактически мы строим линейку фондов: для совсем инди-проектов (Indie Go Start с «Ростелеком»), для средненьких (Indie GO Fund I) и вот Indie GO Fund II , для более крупных проектов.
Вы говорите, что хотите в этом фонде сконцентрироваться на крупных проектах. Но не думаете ли вы, что может быть для России, особенно учитывая достаточно узкий внутренний рынок, нехватку кадров, другие проблемы, было бы лучше концентрироваться на инди-проектах и развивать в первую очередь именно эту историю, а не пытаться конкурировать с крупными или даже крупнейшими играми, с условным GTA?
Но мы и не говорим о конкуренции с GTA в рамках данного бюджета. По международным меркам, вот этот размер инвестиций, даже 500 млн рублей, это все равно размер АА+ игры [средний бюджет].
Мы постоянно анализируем, что происходит на Steam. Благодаря развитию и популяризации инди-игр, у инди-студий стали появляться деньги. Сейчас инди забирает под 50% выручки Steam. Но из-за искусственного интеллекта скоро будет выходить большое количество малобюджетного трэш-контента на Steam, “нейрослопа”. А инди, которые умеют что-то делать руками, либо умеют использовать ИИ качественно и хорошо, будут за относительно небольшой бюджет, но все-таки уже не за 20 тысяч долларов, делать качественные игры, которые смогут конкурировать с более крупными проектами от дорогих американских студий.
Сейчас наша цель — занять стратегическую позицию на российском рынке. Сегмент небольших игр с бюджетом до 50 млн рублей уже сформирован: мы видим эти проекты и готовы в них инвестировать. Однако через три года расстановка сил изменится. Наш долгосрочный интерес — более крупные игры. Финансирование на 20–50 млн рублей студиям найти реально, а чеки от 200 млн рублей в России практически никто не предлагает. Мы хотим закрыть этот дефицит и дать командам возможность выпускать проекты принципиально другого уровня.

“Чем меньше предложение, тем выше спрос”
На каких условиях вы заходите в компании во “Втором” фонде? Какую часть прибыли будете забирать или стратегия в первую очередь направлена на будущую продажу доли на IPO, через M&A?
Основной инструмент у нас это конвертируемые займы и покупка долей. Мы стараемся брать не больше 30% долей или акций юридического лица, чтобы не заниматься непосредственно оперативным управлением. Мы придерживаемся подхода Smart Money, сочетаем инвестиции с профильной экспертизой, готовы поддержать студии в издании, маркетинге и работе с сообществом. Но в целом наша задача все-таки как фонда не заниматься операционкой в компаниях, поэтому наш целевой размер это 10-15% за инвестицию.
Участвовать в распределении дивидендов мы можем, если входим в долю, но это, скажем так, не приоритетная история, требований к дивидендной политике мы не ставим.
Рынок IPO, на который вы рассчитываете, пока не очень сильно радует. За этот год у нас было ноль размещений. На что надеетесь?
Фонд рассчитан на 8 лет. Мы, во-первых, рассчитываем на то, что за 8 лет ситуация изменится. Во-вторых, в отсутствие доступа к зарубежным акциям, если будут дальше снижаться банковская ставка, рано или поздно люди задумаются над тем, куда положить свои деньги. И это должно вызвать все-таки приток инвесторов на бирже и рост популярности IPO.
Сейчас все переносят IPO как раз в ожидании того, что увеличится капитал на бирже. Если экономика откроется, то в целом везде начнется рост. Те акции, которые сейчас недооценены, вырастут, и это привлечет новых инвесторов. Если экономика будет закрыта, то по аналогии с Ираном, у них практически у каждого гражданина существенная часть сбережений лежит на их местной бирже. И это позволяет им финансировать свои компании. То есть и в том, и в другом варианте акционерный рынок все равно будет расти.
Почему в варианте “как в Иране” будут расти деньги на бирже, а не вклады в банках?
Потому что если ставка снизится, то деньги пойдут за более рискованными активами, будет популяризироваться акционерное инвестирование в собственные русские компании.
Плюс, я считаю, что возможность выпустить на биржу игры — она крутая, потому что привлечет более молодую аудиторию. Студии могут давать крутые внутриигровые “плюшки” инвесторам, с этим можно очень интересно поиграть.
Но все равно выручка, которую вы называли, 1,5-2 млрд рублей — это не уровень тех крупных публичных компаний, акции которых сейчас составляют значимую часть торгов Мосбиржи, это, вероятно, маленькая капитализация.
Да, и мы уже в рамках работы Организации развития видеоигровой индустрии (РВИ) с Московской биржей прорабатываем возможность создать отдельный сегмент для креативных индустрий, для видеоигр непосредственно. Это возможность повторить успех или хотя бы опыт польской биржи, NASDAQ Nordic, маленькой биржи, на которой торгуется большое количество игровых компаний из Польши и северных стран. Естественно, это будут небольшие IPO, на крупные IPO у нас могут претендовать только студии уровня “Леста Игры”.
- Гендиректор РВИ Василий Овчинников (его слова приводит пресс-служба) подтвердил Frank Media, что такие обсуждения ведутся. При этом говорить о конкретных договоренностях, по его словам, «наверно пока рано». Директор департамента по работе с эмитентами Московской биржи Наталья Логинова (ее слова приводит пресс-служба) напомнила, что сейчас площадка создает экспертный совет по видеоиграм в рамках уже существующего сектора «Рынок инноваций и инвестиций». В операторе торгов не стали отвечать, ведут ли переговоры о создании отдельного сегмента для видеоигр.
А зачем это самим небольшим компаниям? Им же нужно будет много сил вкладывать в коммуникацию с инвесторами, в преобразование из закрытой компании в публичную. Это достаточно затратный процесс. Они к этому готовы?
Инициатива во многом исходила от них, но есть несколько важных моментов. Первый, игровой индустрии традиционно сложно разговаривать с банками. В России интеллектуальная собственность оценивается плохо. Из-за этого банкам сложно оценивать бизнес.
Фондовая биржа дает возможность собственникам игровых компаний на понятном языке общаться с банками для дальнейших сделок, чтобы получать кредиты и так далее. Это дает универсальную оценку публичной капитализации компании.
Во-вторых, дело в том, что IPO — это одна из наиболее простых и не подразумевающих полный выход из операционки возможностей для основателей получить какую-то часть денег за ту компанию, которую они растили годами. Сейчас уже многие основатели в целом к этому готовы. Если они не готовы продавать полностью и верят, что бизнес может дальше расти, то они могут выйти на IPO, продать 20-30% своих акций, получить за них кэш и либо вложить его в студию, либо вернуть часть денег себе.
Еще важное: наше вечное обещание опционов сотрудникам, то, чем пользуются банки и все остальные. Крутых и талантливых сотрудников очень сложно удержать от “хантинга” [переманивания конкурентами]. Поскольку игровая индустрия ориентировалась на международные стандарты, мы пытались обещать долю в компании, в будущей прибыли сотрудникам, но реального инструмента ее получения не существовало. А тут торговля на бирже дает возможность очень хорошо мотивировать сотрудников.
Вы говорите, 20-30% акций основатели готовы в рынок продать. Но, если мы говорим про и так не очень крупные компании, это уже совсем маленькие объемы.
Чем меньше предложение, тем выше спрос. Классическая система. Зачем продавать много, создавать супер-сложные корпоративные структуры, с влиянием на управление, когда можно продать меньшую долю?
И никто не хочет выйти так, чтобы миноритарии контролировали большую часть пакета?
Никто на такое не готов. У большинства крупных студий есть пул инвесторов, фаундеров, у них уже были какие-то инвестиции, есть какая-то история этих отношений. На текущем этапе компаний уровня Apple у нас нет, а небольшие без фаундера не выживают.
Посмотрите, что произошло с “Яндексом” и как фаундер быстро построил аналогичную историю за рубежом. То есть уход фаундера это ошибка, он никому не выгоден, ни акционерам, ни компании на стартовом этапе.
Про Tesla не буду говорить, там фаундер до сих пор ночует на фабрике. Но мне такие истории больше нравятся, это мое видение.
Альтернатива IPO — это M&A, сделки слияния и поглощения. Но с этим рынком тоже в России сейчас не очень хорошая ситуация. Есть ли у вас на примете, кто мог бы быть заинтересован в покупке игровых студий и издателей?
На российском рынке мы знаем, что, скорее всего, у “Лесты” самым понятным методом дальнейшего развития будет покупка небольших студий. Недавно после закрытия сделки по покупке “Леста Игры” консорциум частных инвесторов заявил о намерении вложить в индустрию до 10 млрд рублей в ближайшие три года. Им нужны новые идеи, новые проекты, они точно будут одним из игроков на рынке.
Если говорить про зарубежный, у нас с AVI Gaming есть ПИФ [паевой инвестиционный фонд], контакты с Саудовской Аравией, с узбекскими и казахскими фондами.
Государственные фонды или частные?
Из Саудовской Аравии — это PIF [Суверенный фонд], под королевской семьей, там частные и государственные деньги. Казахский, по-моему, по большей части частный. Узбекский венчурный фонд при IT-парке — государственный. То есть разные.
Еще у нас в консультативном совете есть бывший представитель Tencent [крупнейший IT-холдинг Китая] в России, который поддерживает с ними контакт, и много сделал для того чтобы Tencent инвестировал в игровые компании с российскими корнями. Также хорошие отношения с Робертом Баргатуни, основателем студии-разработчика Atomic Heart, у которых есть опыт в привлечении инвестиций от Nvidia.
Понятно, что при определенных условиях, но повторить такие привлечения вполне можно.


